Четыре месяца спустя его разложившееся тело было найдено охотниками за лосями - страница 5

Четыре месяца спустя его разложившееся тело было найдено охотниками за лосями - страница 5

Там еще было несколько книжек… Одна из них – “Путешествие пилигрима”, о человеке, который оставил свою семью, только там не говорилось, почему. Я много раз за нее принимался, в разное время. Написано было интересно, только не очень понятно.

Марк Твен

“Приключения Гекльберри Финна”

 

Это правда, что многие творческие люди не в состоянии поддерживать полноценные отношения с другими, и некоторые из них очень замкнуты. Также верно, что иногда травма – тяжелая утрата или преждевременная разлука – подталкивала потенциально творческую личность к развитию черт характера, требующих относительного уединения. Но это не означает, что одиночные творческие поиски сами по себе патологичны. …

Замкнутость – это реакция, призванная защитить ребенка от последствий школьной дезадаптации. Если мы перенесем эту концепцию во взрослую жизнь, то увидим, что замкнутый ребенок может успешно развиться в личность, основной потребностью которой будет поиск смысла и закономерностей жизни, которые не целиком и даже не в первую очередь зависят от межличностных отношений.

Энтони Сторр

“Одиночество: Возвращение к себе”

 

Огромный “Джон Дир 8020” молчаливо высится в косых лучах заката, вдалеке от всего, окруженный полем наполовину сжатого сорго. Грязные кроссовки Уэйна Вестерберга торчат из зева комбайна, словно тот – огромная металлическая рептилия, поглощающая свою добычу. “Ты передашь мне когда-нибудь этот чертов ключ? – сипит злой приглушенный голос откуда-то из внутренностей машины. – Или стоять с руками, засунутыми в чертовы карманы, - единственная работа, на которую вы все способны?” Комбайн сломался в третий раз за три дня, и Вестерберг отчаянно пытается заменить труднодоступную втулку, пока не стемнело.

Часом позже он вылезает – весь в грязи и соломе, но решив проблему. “Простите за накладку, - извиняется Вестерберг. – Мы тут постоянно работаем по восемнадцать часов. Я слегка озверел, сезон заканчивается, и не хватает рабочих рук. Мы очень рассчитывали, что Алекс успеет вернуться”. Пятьдесят дней прошло с тех пор, как тело МакКэндлесса было обнаружено у тропы Стэмпид.

Семью месяцами ранее, морозным мартовским днем, МакКэндлесс влетел в офис элеватора и объявил, что готов поработать. “Мы как раз заполняли утренние квитки, - вспоминает Вестерберг. – И вдруг вбегает Алекс с огромным старым рюкзаком через плечо”. Он сказал, что собирается остаться до 15 апреля, ровно настолько, чтобы поднакопить деньжат. Он, по его словами, собирался купить кучу нового снаряжения для Аляски. МакКэндлесс обещал вовремя вернуться в Южную Дакоту, чтобы помочь с осенней жатвой, но намеревался успеть в Фербэнкс до конца апреля, дабы выкроить для севера побольше времени.

В эти четыре недели МакКэндлесс работал с полной отдачей, выполняя грязные и утомительные задания, от которых отказывались остальные – убирать из складов гнилье, травить вредителей, красить, выпалывать сорняки. Однажды, чтобы поощрить МакКэндлесса более квалифицированной работой, Вестерберг попытался обучить его управлению фронтальным погрузчиком. “Алекс не слишком разбирался в машинах, - качает головой Вестерберг. – Было забавно наблюдать, как он борется с муфтой сцепления и всякими рычагами. У него определенно не было технической жилки”.

Переизбытком здравого смысла он тоже не страдал. Многие из его знакомых охотно рассказывали, что он за деревьями не видел леса. “Про Алекса не скажешь, что он совсем уж витал в облаках, - говорить Вестерберг. – Не поймите меня неправильно. Но в его мышлении были пробелы. Помнится, однажды я вошел в кухню и учуял отвратительнейшую вонь. В смысле, пахло там не слишком приятно. Я открыл микроволновку, и все дно у нее было залито протухшим жиром. Алекс жарил в ней курятину, и ему даже в голову не приходило, что жир надо счищать. И дело не в лени – Алекс всегда держал свои вещи в чистоте и порядке – просто он не замечал этот жир”.

Вскоре после весеннего возвращения МакКэндлесса, Вестерберг представил ему свою давнюю подружку, с которой постоянно то сходился, то расходился. Ее звали Гэйл Бора, она была миниатюрной, худой, как жердь, длинноволосой блондинкой с грустными глазами. Ей было тридцать пять лет, и она воспитывала двух детей-школьников. Гэйл и МакКэндлесс быстро нашли общий язык. “Поначалу он робел, - вспоминает она. – Вел себя так, будто люди его стесняют. Я сообразила - это потому, что он слишком долго жил в одиночестве.

Я кормила Алекса ужином почти каждый вечер. Он был знатный едок. Никогда не оставлял на тарелке ни крошки. Никогда. К тому же, отлично готовил. Порой подменял меня в доме Уэйна и делал ужин для всех. Всегда с рисом. Думали, рис ему рано или поздно надоест, но это было не так. Говорил, что может прожить месяц исключительно на двадцати пять фунтах риса.

Мы много разговаривали. О серьезных вещах. Он вроде как обнажал душу. Говорил, что рассказывает мне о том, что не может обсудить с остальными. Казалось, будто что-то его терзает. Было очевидно, что у него нелады с семьей, но он никогда не говорил о родичах, кроме Карины, младшей сестренки. По его словам, они были очень близки. Рассказывал, что она невероятно красива, и когда идет по улице, парни вертят головами и глазеют”.

Вестерберга семейные проблемы МакКэндлесса не заботили. “Не знаю, за что он имел на них зуб, но повод явно был. Теперь, когда он мертв, мне сложно судить. Если бы Алекс вошел сейчас сюда, уж я бы накрутил ему хвост: ‘Каким местом ты думаешь? Не разговариваешь с предками черт знает сколько времени, обращаешься с ними как с грязью!’ На меня работал один паренек, так у него вообще не было долбанных предков. Но ни одна душа не слышала, чтобы он скулил по этому поводу. Какая б ни была семейка у Алекса, гарантирую – я видал и похлеще. Зная Алекса, могу предположить, что он зациклился на чем-то, что случилось между ним и папашей, и просто не могу выкинуть это из башки”.

Последнее предположение Вестерберга, как выяснилось, было предельно точным анализом отношений между Крисом и Уолтом МакКэндлессом. И отец, и сын были упрямы и нервозны. Поскольку Уолт пытался обуздать экстравагантную и независимую натуру сына, раскол стал неизбежен. Крис с наружным спокойствием подчинялся авторитету отца в школе и колледже, но внутри у него все кипело. Он подолгу сосредоточенно размышлял  о моральных промахах отца, ханжеской изнанке жизни родителей, тирании их обязывающей любви. Рано или поздно, Крис должен был взбунтоваться, и когда это случилось, он сделал это с присущей ему неумеренностью.

Незадолго до исчезновения, Крис жаловался Карине, что поведение их родителей было “так неразумно, так деспотично, неуважительно и обидно, что моя чаша терпения переполнилась”.

Он продолжал:

Поскольку они не принимают меня всерьез, некоторое время после диплома я позволю им думать, что они правы. Я хочу, чтобы они верили, будто я “воспринял их точку зрения” и наши отношения упорядочиваются. А затем, когда придет час, одним коротким резким движением я выброшу их из своей жизни. Я хочу с ними развестись раз и навсегда, и никогда в своей жизни больше не общаться ни с одним из этих идиотов. Порву с ними раз и навсегда, окончательно.

Холодок между Алексом и его родителями, не ускользнувший от Вестерберга, резко контрастировал с теплотой, выказываемой Алексом в Картэйдже. Отзывчивый и очень привлекательный, когда он был в духе, МакКэндлесс очаровал многих. Когда он вернулся в Южную Дакоту, его ждала масса писем от случайных попутчиков, в том числе, по словам Вестерберга, “письма от втюрившейся в него по уши девчонки, с которой он познакомился у черта на куличках – кажется, в каком-то палаточном городке”. Но МакКэндлесс никогда не упоминал о каких-либо своих романах.

“Не припомню, чтобы Алекс когда-либо говорил о своих подружках, - рассказывает Вестерберг. – Впрочем, пару раз он обмолвился, что хочет когда-нибудь жениться и завести семью. Можете поверить, он серьезно воспринимал подобные отношения. Не был из тех, кто снимает девчонок лишь для того, чтобы затащить в постель”.

Гэйл уверена - МакКэндлесс не был и завсегдатаем баров для одиноких: “Однажды ночью мы всей толпой заскочили в бар в Мэдисоне, и никак не могли вытащить его на танцпол. Но когда это все же удалось, он за весь вечер не присел. Мы были в ударе. После того, как Алекс погиб и все такое, Карина сказала мне, что, насколько она знает, я стала одной из очень немногих девушек, с которыми он танцевал”.

В школе у МакКэндлесса были близкие отношения с парой представительниц противоположного пола, и Карина вспоминает, как однажды он напился и пытался посреди ночи затащить подругу в свою спальню (они так грохотали на лестнице, что Билли проснулась и отправила девушку домой). Но имеется очень мало следов его сексуальной жизни в юном возрасте, и еще меньше – поводов считать, что он спал с женщинами после получения диплома (равно как и оснований думать, что он мог иметь сексуальную близость с мужчиной).  Судя по всему, МакКэндлесса притягивали женщины, но по большей части или даже полностью он соблюдал целибат, словно монах.

Целомудрие и моральная чистота были качествами, о которых МакКэндлесс рассуждал часто и помногу. Так, одной из книг, найденных рядом с его останками, был сборник рассказов, включающий “Крейцерову сонату” Толстого, в которой ставший аскетом дворянин отвергает “плотскую любовь”. Некоторые из подобных пассажей выделены и помечены звездочками, поля испещрены неразборчивыми записями МакКэндлесса. И в главе “Высшие законы” в “Уолдене” Торо, который тоже был найден в автобусе, МакКэндлесс обвел цитату: “Целомудрие  есть цветение человека,  и  то,  что  зовется  Гениальностью,  Героизмом, Святостью и им подобным, - не что иное, как различные его плоды”.

Мы, американцы, наэлектризованы сексом, одержимы им, пугаемся его. Когда здоровый человек, в особенности – молодой, решает отвергнуть обольщения плоти, это шокирует нас. Мы смотрим на него искоса, исполненные подозрений.

Видимая сексуальная чистота МакКэндлесса, однако, органично вытекает из того склада характера, которым в нашей культуре принято восхищаться – по крайней мере, в лице его более известных носителей. Его равнодушие к сексу напоминает о знаменитых людях, единственной страстью которых была природа – Торо (всю жизнь остававшегося девственником), натуралиста Джона Мьюира, и это не говоря о тысячах тысяч менее известных паломников, неудачников и искателей приключений. Как и многие другие любители диких просторов, он был одержим иным стремлением, более мощным, чем похоть. Его страсть, в сущности, была слишком сильна, чтобы насытиться общением с людьми. МаКэндлесс мог чувствовать соблазны, связанные с женщинами, но они бледнели по сравнению с возможностью единения с природой, со всей Вселенной. И поэтому его тянуло к северу, на Аляску.

МакКэндлесс заверил Вестерберга и Бору, что когда его северное путешествие закончится, он вернется в Южную Дакоту, по крайней мере, на всю осень. А там поглядим.

“У меня сложилось впечатление, что эскапада с Аляской должна была стать его последним большим приключением, - предполагает Вестерберг. – И он хотел в чем-то остепениться. Сказал, что напишет книгу о своих странствиях. Ему нравился Картэйдж. С его образованием никто и не думал, что он всю жизнь проведет на чертовом элеваторе. Но он действительно собирался ненадолго вернуться суда, помочь нам и решить, что делать дальше”.

Но весной все помыслы МакКэндлесса были сосредоточены на Аляске. Он не упускал ни единого случая поговорить о поездке. Разыскивал по всему городу опытных охотников и расспрашивал их, как выслеживать добычу, свежевать туши, коптить мясо. Бора отвезла его в К-март в Митчелле, чтобы закупить остатки амуниции.

В середине апреля Вестербергу не хватало рабочих рук, и он попросил МакКэндлесса отложить отбытие на пару недель. МакКэндлесс не мог об этом и помыслить. “Когда Алекс что-то решал, с ним было бесполезно спорить, - жалуется Вестерберг. – Я даже предложил ему купить билет на самолет до Фербэнкса, что позволило бы ему поработать еще десять дней и все равно успеть на Аляску до конца апреля, но он ответил: ‘Нет, я хочу добраться до севера стопом. Самолет – это нечестно. Он испортит мне всю поездку’”.

За две ночи до отправления, Мэри Вестерберг, мать Уэйна, пригласила МакКэндлесса поужинать. “Мама не в восторге от моих подручных, - говорит Вестерберг, – И не горела желанием видеть Алекса. Но я продолжал доставать ее, говоря, что она должна познакомиться с этим парнишкой, так что, в конце концов, уломал. И они моментально поладили. Болтали без умолку пять часов”.

“В нем было нечто восхитительное, - объясняет Мэри Вестерберг, сидя у полированного каштанового стола, за которым они ужинали тем вечером. – Алекс рассуждал более зрело, чем его сверстники. Что бы я ни сказала, он желал знать больше – что я имею в виду, почему считаю так, а не иначе. Он жадно учился. В отличие от многих, он жил по своим убеждениям.

Мы часами беседовали о книгах. Здесь, в Картэйдже, сложно найти людей, с которыми можно обсуждать книги. Он снова и снова говорил о Марке Твене. Черт возьми, мы прекрасно болтали, и я хотела, чтобы ночь длилась вечно. Очень надеялась снова увидеть его осенью. Не могу выбросить парня из головы. Его лицо и сейчас у меня перед глазами – он сидел в том же кресле, что и вы сейчас. Удивительно: я провела с ним лишь несколько часов, и как же меня затронула его смерть!”

Последнюю ночь в Картэйдже он грандиозно отпраздновал в Кабаре с бригадой Вестерберга. Джек Дэниелс лился рекой. Ко всеобщему удивлению, МакКэндлесс сел за пианино, хотя никогда не говорил, что умеет музицировать, и стал наигрывать мотивчики кантри, затем – рэгтайм и песенки Тони Беккета. И это не было лишь пьяным бренчанием. “Алекс действительно умел играть, - говорит Гэйл Бора. – Это было великолепно. Мы все были поражены”.

Утром 15 апреля друзья собрались на элеваторе провожать МакКэндлесса. Его рюкзак был плотно набит. В подкладке ботинка запрятана тысяча долларов. Он оставил журнал и фотоальбом на хранение Вестербергу, и отдал ему кожаный пояс, который сделал в пустыне.

“Алекс любил сидеть у стойки в Кабаре и часами читать этот пояс, - рассказывает Вестерберг. – Словно он расшифровывал для нас иероглифы. За каждой картинкой стояла долгая история”.

Когда МакКэндлесс обнял на прощание Бору, по ее словам, она “увидела слезы у него на глазах. Это меня напугало. Он уезжал лишь на несколько месяцев, и я сообразила, что он не стал бы плакать, если б не знал, что его ждут серьезные опасности, и он может никогда не вернуться. Именно тогда у меня появилось дурное предчувствие, что я больше не увижу Алекса”.

Огромный тягач-полуприцеп ждал на холостом ходу. Род Вольф, один из работников Вестерберга, должен был доставить груз семян подсолнечника в Эндерлин, штат Северная Дакота, и согласился подбросить МакКэндлесса до трассы 94.

“Когда я его высадил, с плеча Алекса свисало охренительно огромное мачете, - говорит Вольф. – И я подумал: Едрена вошь, его ж никто не подберет с такой штукой! Но я ничего не сказал. Просто пожал ему руку, пожелал удачи и попросил прислать весточку”.

МакКэндлесс так и поступил. Неделей позже Вестерберг получил немногословную открытку со штампом Монтаны:

^ 18 апреля. Прибыл утром на товарняке в Уайтфиш. Отлично провожу время. Сегодня пересеку границу и двину на север, к Аляске. Передавай всем привет.

Всего доброго!

Алекс

 

Затем, в начале мая, пришла другая открытка, на сей раз – из Аляски, с фотографией белого медведя на лицевой стороне. На штемпеле стояла дата 27 апреля 1992 года. Она гласила:

^ Привет из Фербэнкса! Это моя последняя весточка Уэйн. Прибыл сюда 2 дня назад. Было очень сложно стопить на Территории Юкон. Но я все-таки добрался.

Пожалуйста возвращай всю мою почту отправителям. Наверное я нескоро вернусь на юг. Если я погибну во время этого приключения и ты больше не услышишь обо мне я хочу чтобы ты знал я считаю тебя великим человеком. Теперь я отправляюсь навстречу дикой природе. Алекс

 

В тот же день МакКэндлесс послал сходную открытку Джен Буррс и Бобу:

^ Привет, ребята!

Это – последняя весточка от меня. Я отправляюсь жить среди дикой природы. Будьте здоровы, я счастлив, что познакомился с вами.

Александр

 

Глава восьмая

Аляска

 

Возможно, творческим талантам присуща дурная привычка доходить до нездоровых крайностей, чтобы черпать в них выдающиеся озарения, но едва ли это – подходящий образ жизни для тех, кто не в состоянии превратить свои душевные раны в стоящее искусство или размышления.

Теодор Рошак

“В поисках удивительного”

 

У нас в Америке есть традиция “Биг-Ривер” – уносить свои раны в дикую природу для исцеления, преображения или покоя. Как и в рассказе Хемингуэя, если твои раны не слишком глубоки, это работает. Но не в Мичигане (и не в Фолкнеровских Больших Лесах Миссисипи). На Аляске.

Эдвард Хоагленд

“Вверх по Блэк Ривер до Чолкицика”

 

 

Когда МакКэндлесс был найден мертвым на Аляске, и загадочные обстоятельства его гибели попали в сводки новостей, многие решили, что у парня были проблемы с головой. На статью в Аутсайд пришло множество отзывов, в том числе немало клеймящих позором МакКэндлесса –а заодно и меня, автора истории, за прославление того, что им казалось глупой бессмысленной смертью.

Много отрицательных мнений поступило из Аляски.

“Алекс был чокнутым, - пишет житель поселка Хили. – Автор описывает человека, который отказался от небольшого состояния, бросил любящую семью, автомобиль, часы и карту, спалил остаток своих денег и поперся в ‘дикие места’ к западу от Хили”.

“Лично я не вижу ничего хорошего ни в поступках Криса МакКэндлесса, ни в самой идее жизни в дикой природе, - вторит другое письмо. – Отправиться в дикие места намеренно неподготовленным и получить опыт выживания на грани смерти – вряд ли это сделает кого-либо лучшим человеком. Разве что чертовски везучим”.

Один из читателей удивляется: “Как мог тот, кто собирался ‘прожить вдалеке от большой земли несколько месяцев’, забыть первое правило бойскаута – ‘Будь готов!’? Как мог сын столь постоянно и необъяснимо мучить  своих родителей и близких?”

“Кракауэр – сам придурок, если не считает Криса ‘Александра Супербродягу’ МакКэндлесса придурком, - настаивает человек из Северного полюса, штат Аляска. – Падение МакКэндлесса началось уже давно, на Аляске он лишь достиг дна и разбился”.

Но самая пронзительная критика содержалась в массивной, многостраничной эпистоле из Эмблера, крохотной эскимосской деревушки на реке Кобук в заполярье. Автором был когда-то живший в Вашингтоне белый писатель и школьный учитель по имени Ник Дженс. Предупредив, что уже час ночи, и он уже ополовинил бутылку Сигрэма, Дженс отдается полету мысли:

За последние пятнадцать лет я встречал здесь немало таких, как МакКэндлесс. Одна и та же история: юные идеалисты с переизбытком энергии, которые переоценили себя, недооценили природу, а в итоге попали в передрягу. МакКэндлесс едва ли выделяется: все эти ребята, шляющиеся по штату, настолько схожи, что уже становятся массовым клише. Разница лишь в том, что он погиб, и история о его ослиной тупости угодила в газеты.  … (Джек Лондон все правильно описал в романе “Зажечь огонь”, МакКэндлесс, в сущности, лишь бледная современная копия его главного героя, который замерз, поскольку был слишком спесив, чтобы прислушиваться к умным советам.) …

Невежество, которое можно было излечить хорошими кроками и справочником бойскаута, - вот что убило его. И хотя я сочувствую его родителям, к нему самому не испытываю ни малейшей симпатии. Подобное умышленное невежество  … проявляется в неуважении к земле и, парадоксально, выказывает тот же сорт самонадеянности, который привел к катастрофе танкера ‘Эксон Вальдес’ – другой иллюстрации того, что случается, когда неподготовленные самоуверенные люди запутываются и все гробят. Различие лишь в масштабе.

Надуманный аскетизм МакКэндлесса, его псевдолитературное позерство не оправдывают, а лишь усугубляют его промахи.  … Его письма, заметки и журналы … похожи на творения обычного школьника – чуть выше среднего уровня, немного театральные, – или я что-то упустил?

 

Большинство жителей Аляски считают, что МакКэндлесс был всего лишь еще одним мечтательным желторотым юнцом, ушедшим в леса, чтобы отыскать там решения всех своих проблем, а встретившим лишь комаров и одинокую смерть. За многие годы десятки маргиналов навсегда исчезли в глуши Аляски. Немногие отпечатались в коллективной памяти местных обитателей.

В начале 70-х идеалистичный неформал прошел через деревню Танана, возглашая, что собирается провести остаток жизни “в общении с природой”. В середине зимы полевой биолог обнаружил вещи – два ружья, туристическое снаряжение и дневник, заполненный бессвязным пустословием об истине, красоте и невнятной экологической теории – в пустой засыпанной снегом лачуге около Тофти. Сам юноша исчез.

Через несколько лет ветеран Вьетнама построил хижину на Блэк Ривер к востоку от Чолкицика, чтобы “избавиться от людей”. К февралю он остался без еды и умер от голода, не сделав ни малейшей попытки спастись, хотя лишь в трех милях вниз по течению стояла другая хижина с запасами мяса. В записках об этой гибели Эдвард Хоагленд отмечает, что Аляска – “далеко не лучшее место для игр в отшельничество и единение с миром”.

В 1981 году я и сам наткнулся на своенравного гения на берегу Лагуны Принца Уильяма. Мой лагерь был в лесу неподалеку от Кордовы, штат Аляска. Я тщетно пытался устроиться матросом на сейнер в ожидании начала лососевого промысла. Дождливым днем по дороге в город я встретил неухоженного баламута примерно сорока лет. У него была кустистая черная борода и волосы до плеч, которым не давал упасть на лицо грязный нейлоновый хайратник. Он стремительно шел навстречу, сгибаясь под тяжестью полена длиной в шесть футов.

Я поздоровался, он пробормотал что-то в ответ, и мы остановились поболтать под мелким дождем. Я не стал спрашивать, зачем он тащит в лес мокрое бревно, хотя в нем предостаточно валежника. Обменявшись банальностями, мы разошлись.

Из нашего разговора я сделал вывод, что встретил знаменитого чудака, прозванного местными Мэром Хипушной бухты – берегового изгиба к северу от города, притягивавшего длинноволосых бродяг, с которыми Мэр жил уже несколько лет. Большинство обитателей Хипушной бухты были, как и я, летними скваттерами, приехавшими в Кордову в надежде устроиться на высокооплачиваемую работу в море, а если не выйдет – на фабрике рыбных консервов. Но Мэр был не таков.

В действительности его звали Джин Роселлини. Он был старшим пасынком Виктора Роселлини, богатого ресторатора из Сиэтла, и двоюродным братом Альберта Роселлини, пользовавшегося большой популярностью губернатора штата Вашингтон. В юности Джин был превосходным спортсменом и блестящим студентом. Он запойно читал, занимался йогой, стал мастером единоборств. В школе и колледже он неизменно получал высшие баллы. В Университете Вашингтона и, позднее, в Сиэтлском Университете, он изучал антропологию, историю, философию и лингвистику, набрав сотни зачетных часов, но так и не получив ученую степень. Он просто не видел в этом смысла. Поиск знаний сам по себе был достойной целью, и не требовал внешнего подтверждения.

Шаг за шагом Роселлини оставил университет, покинул Сиэтл и через Британскую Колумбию взял путь на север. В 1977 году он осел в Кордове. Там, в лесах на краю города, он решил посвятить свою жизнь амбициозному антропологическому эксперименту.

“Мне было интересно узнать, можно ли обрести независимость от современных технологий”, - объяснил он десять лет спустя в интервью Дебре МакКинни, корреспонденту газеты “Анкоридж Дейли Ньюс”. Он хотел проверить, способен ли человек жить, как его предки во времена мамонтов и саблезубых тигров, или наш вид ушел слишком далеко от своих корней, чтобы существовать без пороха, стали и прочих продуктов цивилизации. С маниакальной скрупулезностью, характерной для подобных ему безумных гениев, Роселлини очистил свою жизнь от всего за исключением самых примитивных инструментов, которые собственноручно мастерил из природных материалов.

МакКинни поясняет: “Он пришел к убеждению, что люди становятся все более неполноценными существами, и поставил себе задачу возврата в естественное состояние. Он все время экспериментировал с различными эпохами – Римская империя, Железный век, Бронзовый век. Под конец его образ жизни напоминал о временах неолита”.

Он питался корешками, ягодами и водорослями, охотился с копьем и силками, научился переносить жестокие зимы, одеваясь в рванину. Тяготы его только радовали. Его приют над Хипушной бухтой был простой лишенной окон лачугой, которую он построил без помощи пилы и топора. “Обработка бревна острым камнем занимала у него несколько дней”, - пишет МакКинни.

Как будто существование по установленным им для себя правилам было недостаточно напряженным, Роселлини свободное от добычи пропитания время посвящал обязательным упражнениям. Он заполнял дни гимнастикой, поднятием тяжестей и бегом, порой – с грузом камней на спине. В течение одного лета он в среднем пробегал восемнадцать миль ежедневно.

“Эксперимент” Роселлини продолжался более десяти лет, и однажды он почувствовал, что нашел ответ на занимавший его вопрос. В письме другу он объяснил:


4099616538788153.html
4099747475634803.html
4099800370856869.html
4099869054229750.html
4100051108114875.html