Книга первая. Лицо под шерстью. Пролог. 2 февраля 1802 г - страница 22

Книга первая. Лицо под шерстью. Пролог. 2 февраля 1802 г - страница 22





^ Глава 7

– Сестры, тките смерти нить;
– Сестры, стойте: кончен труд!
Томас Грей

Снова и снова пытался он найти выход из этого лабиринта затянутых туманом улиц; и хотя Дерроу – во сне он никак не мог вспомнить свое новое имя – прошагал уже несколько миль, то и дело заходя в тупики, он ни разу не вышел на улицу, достаточно широкую, чтобы пропустить экипаж, не говоря уже о просторной, оживленной Лиденхолл стрит. В конце концов он остановился и – как всегда в этой части сна – услышал в густом тумане впереди негромкий, отрывистый стук, а почти сразу за ним – близкие шаги.

– Хелло, – робко произнес он. – Хелло, кто там есть? – повторил он уже увереннее. – Не поможете ли вы мне найти дорогу?
Шаги по брусчатке слышались уже совсем близко, и темное пятно в тумане превратилось в оборванного человека.
Как обычно, Дерроу в мертвящем ужасе отшатнулся, узнав в нем Брендана Дойля.
– Боже, Дойль! – вскричал он. – Простите меня, не подходите ближе, о Боже!.. – Он побежал бы прочь, но его ноги отказывались идти.
Дойль улыбнулся и показал наверх, в туман.
Дерроу беспомощно поднял глаза, и душа его вырвалась наружу в отчаянном вопле – таком громком, что он проснулся.
Он полежал неподвижно на кровати, пока, к облегчению своему, не узнал мебель в темной комнате и не понял, что лежит в собственной спальне. Значит, это снова всего лишь сон. Его рука вытянулась, нашарила горлышко графина с бренди на столике у изголовья, опрокинула его над стеклянной стопкой, потом он поставил его на место, а стопку поднес к губам.
Дверь из спальни Клер отворилась, и она, хмурясь спросонья сквозь спутанные волосы, подошла к кровати Данди.
– Что, черт возьми, случилось, Джейкоб?
– Мышцу свело… на спине. – Он со стуком поставил пустую стопку на столик.
– Какую еще мышцу! – Она села на край кровати. – Я ведь жена тебе, Джейкоб, зачем тебе лгать мне? Я знаю, что это кошмарный сон. Ты всегда кричишь:
«Простите меня, Дойль!» – перед тем как проснуться. Так скажи мне все: кто такой этот Дойль? Он что, имеет какое то отношение к тому, как ты разбогател?
Данди набрал в грудь воздуха, потом выпустил.
– Это правда сведенная мышца, Клер. Извини, что разбудил тебя.
Она закусила губу.
– Но теперь то отпустило?
Данди взял стопку, перевернул и надел на пробку графина.
– Да. Можешь идти спать.
Она наклонилась и легко прикоснулась к его лбу губами.
– Хочешь, я посижу с тобой немножко?
– Не знаю… – поспешно начал он, но его перебил стук в дверь.
– С вами все в порядке, сэр? – послышался из за двери приглушенный голос.
– Да, Джо, – откликнулся Данди. – Так, не спится.
– Если вам будет угодно, сэр, я могу принести чашку кофе с ромом.
– Нет, спасибо, Джо, я… – Данди поколебался и покосился на жену. – Спасибо, Джо, да, это может помочь. Шаги за дверью стихли в отдалении, и Клер встала.
– А мне казалось, ты хотела посидеть немного здесь, – поднял бровь Данди: он не сомневался, что сейчас она сама спешит уйти.
Клер недовольно сжала губы.
– Ты отлично знаешь, как я отношусь к Джо. – Она вышла и закрыла за собой дверь.
Данди встал, откинул волосы со лба и подошел к окну. Он отодвинул занавеску и уставился на изгиб Сент Джеймс стрит, на похожие друг на друга элегантные фасады, едва освещенные неверным светом уличных фонарей. Небо на востоке начинало светлеть – скоро рассветет, отличное, ясное воскресное утро в марте.
«Да, милая, – невесело подумал он, – я знаю, как ты относишься к Джо. Но я, право же, не могу объяснить тебе, почему должен поддерживать его и держать при себе. Я и сам чертовски хочу, чтобы он нашел себе новое тело, – тогда я смог бы сказать тебе, что уволил его и нанял этого нового парня, – но тело Матуро почему то нравится ему, а угрожать ему я боюсь. В конце концов ему предстоит быть моим партнером еще много, много лет после того, как ты, милая, умрешь от старости… после того, как я переживу всех своих сыновей… и внуков, и правнуков, богатея, покупая все больше и больше за время жизни в каждом новом теле, до тех пор, пока не стану тайным владельцем всех мало мальски значимых корпораций в мире. Я буду владеть целыми городами… целыми странами! И после 1983 го, когда исчезнет старый Уильям Кокран Дерроу, я смогу выйти из тени, смещая всех фиктивных руководителей, и вот тогда я без преувеличения буду править всем этим проклятым миром…
…Если все это время смогу ублажать Джо. Так что видишь, моя бедная женушка – уже целых два месяца как женушка; два месяца, на продолжении которых я так и не успел пока вкусить все радости брака и приступить к осуществлению своего плана насчет второго поколения семьи Данди, – ты заменима. Джо – нет».
Самый богатый человек в Лондоне вздохнул, опустил занавеску и уселся на кровати в ожидании обещанного кофе с ромом.
* * *
Спустившись в буфетную, Джо дворецкий первым делом забрался на стол – ибо хотя с тех пор, как он девять лет назад прекратил активные занятия магией, он научился касаться земли без особой боли, в оторванном от нее состоянии ему все же лучше думалось – и медленно поболтал пальцем в чаше серо зеленого порошка.
«Да, я многому научился у этого чувствительного молодого хозяина, – подумал он. – Я узнал, что иметь кучу денег куда приятнее, чем не иметь кучи денег, и что стоит тебе получить их, как они принимаются расти сами собой, словно пожар.
У него куча денег. И еще у него эта хорошенькая молодая жена, которая могла бы быть ему все равно что сестрой и которая терпеть не может, когда старый Джо смотрит на нее… хотя должен же хоть кто то смотреть на нее так, как она заслуживает, да и не только смотреть. Без должного ухода она того и гляди скиснет и из вина превратится в уксус.
Да, сэр, юный Данди, – подумал Джо, – когда бы не я, вы бы оставались умирающим стариком – а что получил я взамен за свою услугу? Место дворецкого? Как то не слишком справедливо получается. Ничего, вот оно, в этой чашке – средство для решения всех проблем. Славный молодой муж мисс Клер сделается нежнее, а старый бедняга дворецкий покончит с собой. И все будут счастливы».
Конечно, все, кроме того, кто в теле Джо грянется о мостовую.
Он подошел к полке, снял с нее банку корицы и высыпал изрядную порцию в чашку с порошком. Потом поставил банку на место, помешал смесь пальцем, высыпал в большую кружку, добавил, не жалея, рому из бутылки, снял с плиты кипящий кофейник и наполнил кружку доверху дымящейся черной жидкостью.
Поднимаясь по лестнице, он не переставая помешивал кофе ложкой. Он негромко постучал в дверь спальни Данди, и тот велел ему войти и поставить кофе на столик. Джо повиновался и почтительно отступил назад.
Данди, казалось, думал о чем то, чуть нахмурившись.
– Тебе никогда не казалось, Джо, – спросил он, механически поднимая кружку, – что хлопот всегда получается больше, чем дело того стоит?
Джо обдумал эту мысль.
– Это все равно лучше, чем не получать в обмен на эти хлопоты вообще ничего.
Данди попробовал кофе. Ответа Джо он, похоже, и не слышал.
– Слишком все утомительно, – вздохнул он. – На каждое действие приходится равное противодействие… нет, это еще было бы терпимо – это противодействие куда сильнее действия… Что это?
– Корица, сэр. Если вам не нравится, я могу сварить еще, без нее.
– Нет, сойдет и так. – Данди поболтал в чашке ложечкой и сделал еще глоток.
Джо подождал еще немного, но Данди, похоже, ничего больше пока не требовалось, так что он вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь.
* * *
– Эй, Снапп! Это ты?
Джеки оглянулась. Маленький темноволосый крепыш пересекал улицу, направляясь к ней.
– Это еще кто? – спросила Джеки, погруженная в свои мысли.
– Хэмфри Богарт, помнишь? Адельберт Чинни, Дойль. – Человечек возбужденно улыбнулся. – Я уже час шатаюсь по этой проклятой улице, пытаясь найти тебя.
– Зачем?
– Мое тело – настоящее мое тело, – я его нашел! Парень, что ходит в нем, отрастил усики и одевается по другому, но это оно!
– Это уже не имеет значения, Хэмфри, – вздохнула Джеки. – Человека, менявшего тела, изловили и казнили три месяца назад. Так что даже если тот, кого вы нашли, в самом деле ходит в вашем теле – что вряд ли, ведь он ни разу еще не вселялся в одно тело дважды, – вам все равно не удастся поменять тела обратно. Того, кто знает, как проделывать такие штуки, больше нет. – Она устало тряхнула головой. – Извините. А теперь мне пора…
Улыбка сошла с лица Чинни.
– Он мертв? Это… ты его убил? Черт, но ты ведь обещал мне…
– Нет, это не я его убил. Толпа в ист эндском кабаке. Я сам узнал об этом только на следующий день. – Она шагнула прочь.
– Подожди ка, – взмолился Чинни. – Ты говоришь, ты об этом услышал? Сколько еще народу знает об этом?
Джеки остановилась и постаралась взять себя в руки.
– Да все знают. Все – кроме вас.
– Правильно! – вскричал Чинни, немного успокоившись. – На его месте я тоже поступил бы так.
– Не понимаю…
– Послушай, я прошелся по всем салонам, удаляющим волосы, – помнишь, я говорил тебе, что собираюсь сделать это? Так вот, я узнал, что есть одно место на Ли денхолл стрит, где их действительно удаляют… что то там у них с электричеством. Заведение закрылось еще в октябре, но это вовсе не значит, что оно больше не действует. Черт, этот тип просто мог купить его. В общем, если бы я на его месте хотел остаться в теле, не превращаясь при этом в орангутана, я дал бы себя узнать, поймать, и в момент, когда меня вздернут на виселицу, я перебрался бы в другое тело. Пусть их думают, что убили меня.
Джеки медленно шагнула назад к Чинни.
– Верно, – тихо промолвила она. – До сих пор все сходится. Но как быть с вашим старым телом? Он ведь бросил его – когда его вешали, он был в теле старика.
– Не знаю пока. Может, он вселился в другое тело на время, чтобы убили именно это, а потом переселился обратно. А может… да, похоже на то… может, он переселяет богатых, но пожилых людей в молодые тела за плату? Или еще что нибудь в этом роде. Если у него в руках средство избавления от волос, все остальное уже не так сложно.
– Этот тип в вашем теле, – спросила Джеки, – чем он занимается? Где живет?
– Он неплохо устроился. Контора на Джермин стрит, большой дом на Сент Джеймс, со слугами и всем таким.
Джеки кивнула – старое возбуждение вновь пробуждалось в ней.
– Пока ваша идея звучит убедительно. Возможно, это старик, заплативший Джо – Песьей Морде за то, чтобы снова стать молодым и здоровым. А может, это сам Джо. Пошли ка посмотрим на этот дом на Сент Джеймс.
* * *
– Да, но… – промямлил совершенно сбитый с толку швейцар. – Вы сами говорили, сэр, что карета не понадобится вам раньше чем через час. Джастин как раз отправился перекусить. Он будет через…
– Джастин уволен! – отрезал Данди, чье искаженное гневом лицо казалось в свете уличного фонаря совсем старым. Он зашагал по тротуару, громко щелкая подошвами изящных ботинок по булыжнику.
– Но, сэр! – вскричал ему вслед швейцар. – Слишком поздний час, чтобы идти одному! Если вы подождете несколько минут…
– Ничего со мной не случится, – бросил Данди, не оборачиваясь. Он сунул руку за пазуху и нащупал один из двух миниатюрных пистолетов, что специально для него изготовил хеймаркетский оружейник Джозеф Эгг. Размером не больше курительной трубки, каждый из пистолетов стрелял пулей 35 го калибра, заключенной в штуку, которую Данди, объясняя устройство зачарованному оружейнику, назвал «взрывным капсюлем».
Повинуясь неожиданному импульсу, он свернул налево на квартал раньше, чем обычно. «Срежу через этот квартал, – решил он, – а потом дворами на Сент Джеймс. Выйду как раз напротив моего дома, и если тот бродяга все еще сшивается там, я выбью из него объяснение того, зачем он это делает, – а если он попробует взбрыкнуть… что ж, он станет первым человеком в истории, убитым из капсюльного пистолета».
Уличные фонари казались в тумане тусклыми желтыми пятнами, и на маленьких усиках Данди начали оседать капельки влаги. Он раздраженно смахнул их. Что то ты сделался раздражительным, братец, сказал он себе. Этот бе долага, на которого ты наорал в кабинете, теперь вряд ли будет иметь с тобой дела, а патенты и заводы, что он предлагал, чертовски пригодятся лет этак через двадцать. Впрочем, черт с ним – куплю у его наследников. Свернув в последний двор, что выходил на улицу напротив его дома, он задержался. Ладно, подумал он, пока ты не на виду, ты можешь почти все. Он разулся, взял ботинки в левую руку и бесшумно зашагал сквозь туман. Правая рука его сжала рукоятку пистолета Эгга.
Неожиданно он застыл на месте – впереди послышался шепот.
Он вытащил пистолет из кобуры и на цыпочках подошел ближе, поводя стволом перед собой.
Где то наверху стукнула оконная задвижка, и Данди чуть было не выстрелил – и тут же едва не выронил пистолет, ибо вдруг с пугающей ясностью вспомнил заключительную часть своего навязчивого кошмара, ту часть, которую он до сих пор не мог вспомнить, просыпаясь. Он как наяву увидел тот предмет, что стучал в тумане над его головой, то, на что указывал похожий на покойника Дойль.
Это было тело Уильяма Кокрана Дерроу, болтавшееся в петле. Его ноги в тяжелых башмаках стучали по стене, а лицо, повернутое набок в характерной для повешенного манере, скалило на него желтые зубы в жуткой улыбке, Пистолет дрожал в его руке, и сырость, казалось, пробрала его до костей, несмотря на теплое пальто. Впереди замаячило желтое пятно фонаря – он почти вышел на тротуар Сент Джеймс стрит.
Спереди снова послышался шепот, и он разглядел в тумане два неясных силуэта. Он поднял пистолет.
– Ни с места, оба, стреляю! – негромко, но внятно произнес он.
Эти двое удивленно ахнули и отпрянули на тротуар. Данди шагнул вперед, чтобы держать на мушке обоих, бросил ботинки и выхватил левой рукой второй пистолет.
– Еще один такой скачок, и я уложу обоих, – так же тихо предупредил он. – А теперь отвечайте, и быстро, что вы делаете здесь и почему…
Он перевел взгляд с более молодого из оборванцев на старшего, и краска сбежала с его лица, сменившись холодным, как сам туман, потом, ибо он узнал лицо этого человека. Лицо Брендана Дойля.
И в это же мгновение Чинни разглядел, кто целится в них из пистолетов. – Лицом к лицу, наконец то, – прошептал он сквозь зубы. – А ну, давай меняться, ты и я… – И он шагнул к Данди.
Выстрел прозвучал в тумане глухо, не громче удара доски о кирпичную стену. Адельберт Чинни пошатнулся и осел наземь. Данди всхлипнул.
– Боже, простите, Дойль! – простонал он. – Но лучше вам оставаться мертвым!
Второй пистолет дернулся за Джеки, но, прежде чем Данди успел спустить курок, она ударила его по руке ребром ладони. Пистолет лязгнул о тротуар, и она бросилась к нему.
Данди, которого боль в руке немного привела в себя, навалился на нее сверху.
Джеки схватила пистолет одновременно с тем, как он схватил ее за шею, пытаясь свободной рукой перехватить пистолет, но слабо – рука онемела от ее удара. С противоположной стороны улицы послышался звон разбиваемого окна, но оба были слишком поглощены схваткой, чтобы посмотреть. Джеки отчаянно боролась, пытаясь подобрать ноги и вздохнуть, но не могла поднять пистолет, не уткнувшись лицом в мостовую. Пульс отдавался в висках тупыми ударами топора в землю.
– Ну что, парень, – горячо зашептал Данди ей на ухо, – я сам пошлю тебя через ту реку!
Последним отчаянным усилием Джеки освободила руку и перекатилась влево. На мгновение пистолет оказался свободен, и она уставила его в Данди – тот отпрянул, попробовал перехватить его, промахнулся, схватил вместо этого ее за ворот и изо всех сил пнул коленом. Однако удар, который, как он надеялся, выбьет из нее дух, лишь встряхнул ее и не помешал ей прижать ствол к его переносице и нажать на курок.
Этот выстрел прозвучал еще тише первого. Данди отпустил ее воротник, словно для того, чтобы издать горлом подражание рокоту гремучей змеи. Еще мгновение он смотрел на нее выпученными глазами, между которыми появилось аккуратное круглое отверстие. Потом на нижней кромке набухла капля, и вот уже изо лба выплеснулась струйка крови.
– Все вы ублюдки хитрые! – послышался громкий крик с противоположной стороны улицы. Джеки села. – Так знайте, ваша взяла, проклятые сукины дети! – Голос, казалось, раздается откуда то сверху. – Довели таки старого Джо до точки – скорей уж я сдохну, чем буду еще терпеть ваши издевательства! Может, хоть это расшевелит остатки совести, если у вас еще…
– Джо! – послышался другой, тихий голос. – Ты что, пьян? Какого черта ты раскричался? Прекрати немедленно!
Джеки знала, что ей надо побыстрее сматываться, пока на шум не прибежала полиция, но мешала страшная слабость, и потом ее почему то интересовала драма, разворачивающаяся через улицу.
– Я сам разбил это окно, мисс Клер, – отвечал мужской голос. – И надеюсь, что вам обойдется в копеечку вычистить поутру тротуар. Если что, пришлите мне счет в ад, сучка капризная!
– Джо! – вскричал женский голос. – Не смей, я приказы… о Боже!
«Неужели он прыгнул?» – подумала Джеки. Секунду назад до нее донесся из тумана громкий шлепок чего то тяжелого о мостовую.
И тут взгляд ее упал на труп Данди.
Он сел.
Слепые глаза моргнули, и залитое кровью лицо исказилось в смертельном ужасе. Одна рука поднялась и ощупала дырку на лбу. Еще секунду тело силилось подняться, потом дернулось и упало, на этот раз окончательно.
Джеки вскочила на ноги и бросилась прочь.




^ Глава 8 Ч.1

…И он шептал: «Струятся воды
С заката солнца до восхода…»
Вильям Эшблес

Хотя апрель и добавил лодочникам и матросам с барж на Темзе лишний светлый час, для обитателей притона на Сент Джайлз солнце село еще час назад, спрятавшись за крыши полуразвалившихся зданий, так что почти в каждом из окон Крысиного Замка загорелись огоньки.
Стоя в проулке у одного из боковых выходов. Лен Керрингтон раздраженно отвечал на вопросы отряда из шестерых его людей, готовых выступить на Флит стрит.

– Вы сделаете это, ибо это последний их приказ, который вам предстоит исполнить, и потому что, если вы ослушаетесь, это может спугнуть их, а нам нужно взять их тепленькими, – и еще потому что, если вы изловите им этого парня, они будут так заняты им, что нам не составит труда прикончить обоих.
– Этот парень, которого нам надо взять, часом, не тот ли, что вышвырнул Нормана в окошко у «Двухголового лебедя»? – спросил один.
Керрингтон прикусил губу – он надеялся, что они не свяжут новое поручение с тем случаем.
– Тот самый, но тогда вы просчитались, решив…
– А они просчитались, решив связаться с ним, – добавил человек.
– А на этот раз вы возьмете его без шума, – спокойно продолжал Керрингтон и ухмыльнулся. – И если мы разыграем все как задумано, нынче ночью в Крысином Замке будет праздник.
– Аминь! – подытожил другой громила. – Пора идти – он уже на этом дурацком собрании писак.
Шестеро исчезли в переулке, и Керрингтон вернулся в дом. На кухне, освещенной красным огнем из плиты, никого не было. Он затворил за собой дверь, и в помещении воцарилась тишина, нарушаемая только далекими стонами и плачем. Керрингтон сел на табуретку и взял с полки флягу холодного пива.
Он сделал добрый глоток, закупорил флягу, поставил ее на место и встал. Пора, пожалуй, вернуться в главный зал, пока клоун не заинтересовался, с чего он так задерживается.
Направляясь к внутренней двери, он миновал сточную решетку, и стоны стали громче. Он задержался и брезгливо заглянул в темную дыру, которая вела к нижним темницам и подземной реке. Интересно, подумал он, с чего это клоунские Ошибки так раздухарились сегодня? Может, прав был старый Данги и эти твари могут немного читать чужие умы, вот и забеспокоились, почуяв наш сегодняшний заговор? Он склонил голову набок, пытаясь услышать бас Большого Кусаки – единственного из Ошибок, на которого стоило обращать внимание, однако тот молчал. «Ну, детка, – беспокойно подумал Керрингтон, – если ты и пронюхал наши планы, держи язык за зубами, тем более они у тебя всем зубам зубы».
Он пошарил по сторонам, наткнулся на деревянную лоханку, заваленную картофельными очистками, и закрыл ею отверстие, хотя бы на время заглушив звуки из подземелья.
Он отворил дверь в зал как раз в минуту, когда певучий голос Хорребина воззвал:
– Керрингтон! Где тебя черти носят?
– Я здесь, ваша честь! – откликнулся Керрингтон, выйдя вперед и стараясь, чтобы его голос звучал естественно. – Задержался на кухне пивка попить.
Клоун, напоминавший чудовищного паука, наспех слепленного из сладкой тянучки, покачивался взад вперед на своих качелях, в то время как Ромени, или Романелли, или как его там развалился в кресле на колесах – ни дать ни взять огромные детские ходунки – и огни святого Эльма ярко светились на его конечностях.
– Надеюсь, они вышли? – спросил Хорребин.
– Вышли.
– Ты дал им приказ сделать все без шума? – вмешался Романелли.
Керрингтон смерил его холодным взглядом.
– Они взяли его для вас в прошлый раз, возьмут и в этот.
Романелли нахмурился, потом расслабил лицо, словно решив не обращать внимания на ерундовое нарушение субординации.
– Ступай вниз, в старую лабораторию, – приказал он. – Проследи, чтобы все было готово к операции.
– Есть! – Керрингтон, повернувшись, вышел, и его башмаки загрохотали по коридору и по лестнице.
– Почему бы тебе тоже не сходить? – спросил Романелли у клоуна.
– Я только оттуда! – запротестовал клоун. – И потом, нам с вами надо прояснить пару моментов. У нас с вашим ка имелась договоренность: я…
– Он мертв, а со мной у тебя нет никаких договоренностей. Ступай.
Хорребин промолчал, потянулся за своими ходулями, выбрался из качелей и встал, пошатываясь, в центре комнаты.
– Вы прекрасно знаете, что…
– Ступай! – повторил Романелли. Он прикрыл глаза, и его лицо сделалось похожим на ковер, который кто то давным давно бросил на камни просохнуть под солнцем, да так и забыл.
Стук ходулей Хорребина стих вдали. Романелли глубоко вздохнул.
Его время истекало слишком быстро – теперь он весил всего тридцать фунтов, но он знал, что ему не сравняться силой с Мастером: он либо утратит контроль над своими членами, либо просто распадется на куски задолго до того, как стряхнет с себя оковы земного притяжения. Так что полет на Луну ему заказан.
Он передернул плечами, пытаясь припомнить, знает ли он чародеев, сильных физически и при этом обладающих достаточной магической силой, – эти два качества неважно сочетались, подобно тому как плохо сочетаются одинаковые полюса магнитов. Был, конечно, этот Ибрагим, что ухитрился врасти ногами в камень в закрытом поместье неподалеку от Дамаска и менял судьбы, предсказывая их, – впрочем, и он делал это только в полнолуние, и при этом его руки и волосы тянулись к ночному светилу, что производило большое впечатление на клиентов, – до тех пор, пока один из них, судя по всему недовольный предсказанной ему судьбой, не вытащил меч и не перерубил ему ноги выше колен, так что обрубок с воплем взмыл в небо и исчез. Имелась еще краткая запись в одной из утерянных инкунабул о каком то древнем маге, что оторвался раз от земли в Тиране, и его видно было в небе еще несколько дней – он плакал и размахивал руками. Должно быть, не лгали старинные предания о том, что, прежде чем стать символом пустоты, Луна была когда то заселена.
Романелли вспомнил, как, наблюдая за малопривлекательной процедурой расчистки Баб эль Азаб, он услышал на юге далекий пушечный выстрел. Он хотел было дать албанцам приказ изготовиться к отражению ответной атаки мамелюков, однако никакой стрельбы не последовало, а забравшись на дозорную башню, он не увидел и следа наступавших войск. И только поздно вечером он услышал рассказ старого феллаха о том, как после заката в небе над Старым Каиром пролетел старик… Он поспешил к дому Мастера и застал его разрушенным и пустым – если не считать разбитых ушабти и покалеченного привратника…
От привратника он узнал, что все это дело рук Брендана Дойля, сбежавшего от них еще в октябре, а на следующий день выяснил, что Дойль покинул Египет на борту идущего в Англию парусника «Фаулер», записавшись в книге пассажиров под именем Вильяма Эшблеса. Романелли оставил должность личного лекаря Мохаммеда Али и отплыл в Англию следующим же кораблем. Свистя на корме до онемения губ – капитан несколько раз приказывал ему прекратить это безобразие, – ему удалось пару раз вызвать на несколько часов Шеллинджери: конечно, им было далеко до скорости «Чиллико» по дороге на юг, и все же Романелли смог сойти на берег в Лондоне в субботу, то есть позавчера, а корабль Дойля Эшблеса не ожидался раньше этого утра.
И эти сорок восемь часов доктор Романелли не сидел сложа руки. Он узнал, что его жертва, помимо всего прочего, должна посетить под именем Эшблеса литературный вечер у издателя Джона Мерри и чуть не силой заставил клоуна чародея Хорребина послать своих скотов следить за Эшблесом всюду, где тот появлялся, похитить его и доставить в Крысиный Замок сразу по выходе того из конторы Мерри.
«И когда они доставят его сюда, – думал Романелли, с трудом дыша, – я выжму из него все до последней капли. Я узнаю от него достаточно о путешествиях сквозь время, чтобы делать это самому. Я прыгну в те времена, когда я еще был здоров и силен, и скажу себе, молодому, чтобы в той или иной ситуации вел себя по другому, с тем чтобы в понедельник, второго апреля 1811 года, я не был бы дрожащей, истекающей кровью развалиной».
Он открыл налитые кровью глаза, покосился на часы и присел на уставленную куклами полку прямо под нишей, в которой красовалась голова старого Данги. Без четверти девять. «Через час или чуть позже, – сказал он себе, – увальни Хорребина принесут мне Эшблеса, и мы прогуляемся в подземную лабораторию».
* * *
Кеб грохотал по мостовой мимо собора святого Павла, и Вильям Эшблес выглянул в окошко, пытаясь увидеть место, где стоял в облике Немого Тома. Мне никогда не удавалось, подумал он, использовать свой голос. Немой Том был нем, равно как и Эшвлис сапожник, и хотя Вильям Эшблес будет относительно известным поэтом, он будет писать с чужого голоса (чьего, интересно?), переписывая по памяти прочитанные когда то стихи.
Настроение его представляло собой смесь облегчения, ожидания и легкого разочарования. Конечно, он рад был вернуться в Англию, отделавшись наконец от всего этого чертова волшебства и заглядывая вперед в ожидании встреч с Байроном, Кольриджем, Шелли, Китсом, Вордсвортом и прочими, – теперь, когда он окончательно сделался Эшблесом, ничто уже не мешало ему жить дальше в полном соответствии с биографией Бейли, согласно которой его больше не ожидало никаких особенных сюрпризов и потрясений; дальнейшая его жизнь была ему хорошо известна.
Он даже немного хотел, чтобы тест, придуманный им за время долгого плавания на «Фаулере», дал отрицательный результат. До него дошло, что он сможет считать себя Эшблесом только в случае выполнения двух условий: во первых, рукопись «Двенадцати Часов Тьмы», которую он в последний раз видел лежащей на столе в номере «Двухголового лебедя», должна каким то образом попасть в редакцию «Курьера» в срок, чтобы быть напечатанной в декабрьском выпуске; во вторых, «Фаулер» должен прибыть в Лондон не позже второго апреля, чтобы он успел на литературный вечер у Мерри и снова повстречался там с Кольриджем. И то, и другое являлось неоспоримыми фактами биографии Эшблеса, и в случае, если хоть одного из них не случится, он сможет жить собственной жизнью, свободно выбирая свои дальнейшие действия, открытый надеждам и страхам.
Однако зайдя к «Лебедю» сегодня днем, он спросил, нет ли почты на имя Эшблеса, и ему вручили целых три конверта. В одном из них оказалось короткое извещение от «Курьера» о том, что его рукопись получена, с прилагающимся чеком на три фунта; во втором – номер журнала от 15 декабря с напечатанной в нем поэмой, а в третьем – датированное двадцать пятым марта письмо от Джона Мерри с приглашением на сегодняшний вечер.
Делать нечего – он был Вильямом Эшблесом.
Собственно, в этом не было ничего особенно плохого. С одной стороны, имелись в биографии поэта кое какие факты, которые ему давно хотелось прояснить. «Ну, например, где эта Элизабет Жаклин Тичи, моя будущая жена? Помнится, я говорил Бейли, что познакомился с ней прошлым сентябрем. Интересно, почему я так утверждал? И наконец, последний вопрос: с кем я повстречаюсь на Вулвичских болотах двенадцатого апреля 1846 года, кто пронзит мне живот и бросит, – с тем чтобы мое тело обнаружили только месяц спустя? И как, скажите на милость, заставишь меня теперь близко подойти к этому месту?»
Кеб свернул направо, по Олд Бейли и на Флит стрит, и остановился перед домом 32 – узким, симпатичного вида зданием с уютно горящими за занавесками огнями. Эшблес сошел, расплатился с возницей и, пока кеб с грохотом скрывался в ночи, глубоко вздохнул, огляделся по сторонам – заметив поднявшего на него глаза нищего мальчишку – и постучал в дверь.
Не прошло и нескольких секунд, как внутри лязгнул засов и дверь открыл мужчина с шевелюрой песочного цвета и со стаканом вина в руке; несмотря на пристойную стрижку и не менее пристойную одежду, на которые Эшблес истратил большую часть своих трех фунтов, мужчина нерешительно отступил при виде бронзовокожего великана.
– Э э… да? – произнес он.
– Моя фамилия Эшблес. А вы – Джон Мерри?
– А? Да, да, заходите. Да, конечно, я Мерри. Вы меня несколько смутили – если и существует такое понятие, как типичный поэт, сэр, осмелюсь сказать, что вы ни капельки на него не похожи. Не угодно ли стаканчик портвейна?
– С удовольствием. – Эшблес ступил в прихожую и подождал, пока Мерри возился с засовом.
– Тут сегодня весь день крутился какой то оборванец, – извиняющимся тоном объяснил Мерри. – Уже пытался проскользнуть внутрь. – Он выпрямился, отхлебнул из стакана и повел гостя в дом. – Сюда, прошу вас. Я рад, что вы смогли выбраться к нам – сегодня нам повезло заполучить в гости Сэмюэла Кольриджа.
Эшблес ухмыльнулся:
– Я знал, что он придет.
* * *
Джеки неуверенно шагнула вперед к вышедшему из кареты незнакомцу, но, прежде чем нашлась что сказать, тот постучал в дверь и представился этому сварливому Джону Мерри. Она отошла в тень, где прождала уже час.
Это точно тот человек, которого описывал ей Брендан Дойль, решила она. Значит, Мерри не блефовал, говоря в интервью этому писаке из «Тайме», что полагает, что загадочный новый поэт Вильям Эшблес ожидается в числе гостей на собрании в понедельник.
«И как мне переговорить с ним? – подумала она. – Я так много осталась должна бедному старому Брендану Дойлю – я просто обязана известить его друга о его смерти. Пожалуй, придется ждать, пока он не выйдет, и перехватить его, прежде чем он поймает кеб».
Джеки так и не удалось поспать с тех пор, как она убила Данди – и по совместительству Джо – Песью Морду – две ночи назад, и ее начали преследовать галлюцинации, словно сны ее, выступив из темноты, одновременно навалились на нее. Ей чудились тени, придвигающиеся к ней, но, оглянувшись, она видела лишь пустую улицу; ей слышался… нет, не звук и даже не эхо звука, а только легкое сотрясение воздуха от массивной железной двери, захлопнувшейся где то на небесах. Собственно, стоял еще ранний вечер, но она не сомневалась, что через несколько часов ей покажется, будто давно уже пора наступить рассвету… а задолго до пяти утра она в панике решит, что никогда уже не увидит солнца.
Ей пришлось как то навестить больницу Магдалины для безумных женщин – «Мэдлин», как звал ее уличный народ – и она предпочла бы покончить с собой, нежели оказаться там, если иного выбора нет.
Сегодня ей начинало казаться, что это именно так.
Все, чего ей хотелось, – это увидеть Эшблеса, передать ему вести о Дойле, а потом повторить нырок Великолепного: выплыть на середину Темзы и, выпустив из легких весь воздух, уйти на дно.
Ее пробрала дрожь – до нее дошло, что ее страхи подтверждаются: она никогда больше не увидит рассвета.
* * *
С точки зрения профессионального интереса как Кольридж, так и Эшблес изрядно разочаровали Мерри. Когда издатель заглянул в угол, где уединились за беседой два поэта, и ухитрился сначала присоединиться к их разговору, а потом и сменить тему, перейдя к вопросу грядущих публикаций, оба выказали довольно вялый энтузиазм, что немало удивило Мерри, ведь, по его сведениям, Кольридж находился в весьма стесненных обстоятельствах, существуя в основном на средства друзей, а уж такой зеленый новичок, как Эшблес, и вовсе должен был бы радоваться любой возможности напечататься в солидном издании.
– Перевод гетевского «Фауста»? – с сомнением в голосе протянул Кольридж. Когда его отвлекли от темы, которую они с Эшблесом обсуждали, оживление исчезло с его лица, и оно снова казалось усталым и постаревшим. – Право, не знаю… Конечно, Гете – гений, переводить труды которого, и этот в особенности, большая честь. Все же мне кажется, моя собственная философия… скажем так, настолько разнится с его, что подобная попытка с моей стороны привела бы к компромиссу, который печально сказался бы на нас обоих. Я написал немало эссе…
– Да, – поспешно вмешался Мерри. – Полагаю, позже у нас еще будет возможность обсудить вопрос публикации ваших эссе. А что вы, мистер Эшблес, думаете о перспективах издания сборника ваших стихотворений?
– Ну… – замялся Эшблес. «Ничего не выйдет, Мерри, – беспомощно подумал он, – первая книга Эшблеса выйдет у Коуторна в мае. Уж извините…» – В данный момент «Двенадцать Часов» – это все, что я имею в наличии. Посмотрим, как пойдут дела с остальными.
Мерри натянуто улыбнулся:
– Ясно. Правда, когда вы созреете, у меня может не оказаться свободного места в плане. Надеюсь, джентльмены, вы меня простите? – И он вернулся к столу.
– Боюсь, это мне придется просить у вас прощения, – заявил Кольридж, отставляя почти нетронутый стакан портвейна и массируя себе лоб. – У меня начинает болеть голова, а в таком случае из меня неважный собеседник. Может, прогулка домой пешком поможет мне справиться с недугом.
– А почему не кеб? – поинтересовался Эшблес, провожая его к двери.
– О… я просто люблю прогуляться, – отвечал Кольридж, слегка покраснев, и Эшблес понял, что у того просто нет денег на экипаж.
– Тогда знаете, что я предлагаю? – как бы невзначай сказал Эшблес. – Я тоже не прочь улизнуть отсюда, но я не слишком люблю ходить пешком. В общем, я могу подбросить вас.
Кольридж просветлел, потом нахмурился.
– Но в какую сторону вы едете?
– О, – беззаботно махнул рукой Эшблес, – мне решительно все равно. Где вы остановились?
– Гостиница «Гудзон» на Ковент Гарден. Если это вам не в тягость…
– Ни капельки. Я пойду принесу мистеру Мерри свои извинения, а потом захвачу плащи и шляпы.
Через несколько минут они уже выходили из дома, и Мерри сердито нахмурился на оборванца, все еще болтавшегося у соседнего парадного.
– Благодарю вас, мистер Эшблес, за заботу о нашем друге.
– Не за что… а вот и кеб. Эй, такси!
Возница не понял оклика, но жест рукой был ясен и без лишних слов. Он остановил свой экипаж перед ними, и Мерри, пожелав обоим спокойной ночи, закрыл дверь, лязгнув изнутри засовом.
Колеса кеба еще продолжали вращаться, когда послышался крик: «Мистер Эшблес! Подождите минутку!» – и к ним подбежал тот самый оборванец.
Боже, подумал Эшблес, когда свет уличного фонаря упал на лицо паренька, да это ведь Джеки! Правда, он сделался чуть ниже… нет, все в порядке, это я стал выше.
– Да?
– Извините за беспокойство, – запыхавшись, пробормотала она. – К сожалению, у меня печальные известия о нашем общем друге.
Эшблес пристально вглядывался в лицо Джеки. Время жестоко обошлось с ним, подумал он. Парень казался исхудавшим и изможденным, и… отчаявшимся, что ли?
– Право же, – осторожно вмешался Кольридж, – смею полагать, что пешая прогулка будет весьма полезна…
– Отнюдь, – запротестовал Эшблес. – Туман вреден для здоровья, и мне хотелось бы еще немного побеседовать с вами о Логосе. Я уверен, что этот малый…
– Так будет кто нибудь брать этот чертов кеб? – поинтересовался извозчик, нетерпеливо помахивая кнутом.
– Да, мы поедем все втроем, – спохватился Эшблес, распахивая дверцу. – И после того как мы завезем мистера Кольриджа домой, молодой человек, не откажите мне в чести отобедать со мной.
– Я поеду, – откликнулась Джеки, забираясь в кеб, – но, боюсь, мне придется отклонить ваше любезное предложение. У меня… есть одно дело на реке.
– А у нас? – ухмыльнулся Эшблес, подсаживая Кольриджа и садясь последним. – Эй, шеф! Пожалуйста, к гостинице «Гудзон», Ковент Гарден! – Он захлопнул дверцу, и перегруженный кеб тронулся с места.
Экипаж, который Джеки заметила по соседству с конторой Мерри, тронулся следом, хотя даже кебмен не заметил этого.
– Итак, что за друг и что за плохие новости? – спросил Эшблес, с трудом втиснувшись в угол у оконца.
– Насколько я могу понять, вы… вы знали человека по имени Брендан Дойль?
Эшблес удивленно поднял бровь:
– Знал, и чертовски хорошо знал. Так что?
– Он умер. Простите. Я сам знал его немного, и он мне нравился. Он пытался разыскать вас перед смертью – он надеялся, что вы сможете ему помочь, так он, во всяком случае, говорил. Вы… вы появились слишком поздно. – В голосе Джеки звучала неподдельная горечь.
Кеб остановился на перекрестке с Ченсери лейн, и Джеки потянулась к дверной ручке.
– Я, пожалуй, сойду. Все равно ближе к реке вы не подъедете. Очень приятно было познакомиться.
Эшблес, встревоженный бесцветным голосом Джеки, вдруг сообразил, что за дело у того может быть на реке. Он положил руку на плечо Джеки и снова прикрыл дверцу.
– Погодите.
У кебмена, похоже, что то не ладилось с лошадью – судя по шуму, он спрыгнул на мостовую и стегнул ее по крупу, но в конце концов кеб тронулся, и Эшблес отпустил Джеки.
– Он жив, Джеки, – тихо сказал он. – Когда нибудь я расскажу, откуда я знаю это; пока просто прими это на веру. И мне безразлично, даже если ты и видел своими глазами его труп. Ты, наверное, знаешь, – и он подмигнул, – что в ряде случаев это не может считаться надежным доказательством. – Глаза Джеки расширились от догадки, и Эшблес улыбнулся и устроился поудобнее. – Кстати! Мы тут с мистером Кольриджем беседовали о концепции Логоса. А что вы имеете сказать на эту тему?
Теперь настал черед Кольриджу изумленно заламывать бровь, потому что убогий уличный оборванец как ни в чем не бывало ответил.
– Ну, – начала Джеки, не особенно смутившись переменой темы, – мне представляется, что Логос, как его определил святой Иоанн, во многом параллелен платоновой идее абсолюта: вечных, неизменных форм, примитивными отображениями которых являются материальные тела. Правда, ряд предшественников Сократа…
Ее рассуждения были прерваны рукой, влезшей в открытое оконце кеба и прижавшей к ее губе ствол пистолета, зловеще холодившего ей кожу скозь наклеенные фальшивые усы. Одновременно другая рука просунулась в противоположное окошко, ткнув стволом в висок Эшблеса.
– Ни с места! – прорычал хриплый голос, и в окошке возле Джеки показалась мрачная физиономия. – Привет, сквайр, – обратилась она к Эшблесу, слишком зажатому в углу, чтобы двигаться. – Никого не будем вышвыривать в окно, ладно? Пардон за то, что помешали беседе, но нам предстоит небольшая поезка – в Крысиный Замок.

4089445249133735.html
4089603664516650.html
4089739975233228.html
4089855633531499.html
4089944900702626.html